И двадцать дней я вроде и не с ней.
И с ней.
Но я не с ней.
Остаток дней живется как-нибудь.
В цветном я вижу черно-белое.
Забудь.
Из сгустка темноты в меня вползает демон.
Не могу…
Как руки ее прежде испускали утонченную волну.
И вот же с детства следует вопрос:
«Я вырос? Или не дорос?»
До счастья взрослого, что так они хвалили,
Когда они любимы и любили.
Все звезды ярки, но вокруг сплошная тьма.
Я верно выжил из спокойного ума
И твердо путь держу свой на Луну и Солнце.
Мне ледяная ночь в мое плечо уткнется.
Я не могу не знать ее не знать.
Беспечно я давал понять,
Что не смотрю на что имею,
И лишь бесследно исчезает время.
Она мой демон, мой и Бог.
Все, что до этого не смог — я смог!
И только ярость отравляет душу.
Ее покой я больше не нарушу.
Созвездия из мыслей открывают памяти исток.
Я больше в этом мире не мечтатель. Не игрок.
Я пешка, что, случайно сделав ход,
Судьбу свою на кон поставил…
И не смог.
Был только шаг к границе жизненной доски.
И, умирая ночью от изысканной тоски,
Я слушал, как поет мне тишина.
И пульс, как ритм, стучал в висок: «она, она, она».
Со дна. С конца. С начала. С края.
Спустившись в ад, отвергнув врата рая,
Казалось мне, я наконец усну.
Но это только выстрел в пустоту.
И бабочки сменились на тревогу.
Я вспоминаю всуе имя Бога.
И безразличие сменяет гнев и наглость.
В глазах и в сердце ярая усталость.
Я никогда не видел темноты такой.
А все, что я просил — найти покой.
Покой в любви, в себе и в ее счастье.
В пустом лице, что плакало от страсти.
Покой нам больше так и не найти.
И только шепот мой к тебе через века — «прости».